Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

АКЛ

Андрей Юрьевич Коробов-Латынцев. Родился в 1989 году в городе Чите, это Забайкалье, Восточная Сибирь. В 2011 году окончил филологический факультет ЛГПУ, после чего поступил в аспирантуру на факультет философии и психологии ВГУ. В 2014 году защитил кандидатскую диссертацию по специальности 09.00.05 - Этика. Преподавал в Воронежском государственном университете, российском экономическом университете им. Г.В. Плеханова, Российском православном университете святого Иоанна Богослова. В данный момент живу и работаю в Донецке, русском городе-герое. Пишу статьи и книжки иногда, например такие "Швы" (Воронеж, 2013), "Философские очерки о русском рэпе" (Москва, 2016) и другие, еще не написанные. Вот коротко обо мне. Ну и хватит. Далее ты, читатель, сам. Удачи тебе. И не забывай о смерти.

АКЛ

Как у Господа в аду

Впечатление от новой книги Захара Прилепина непростое. Непроста сама по себе тема книги: Донбасс до сих пор болит, и боль эта незаживающая (для тех, разумеется, кто вообще способен ее чувствовать), не отрефлексированная вполне. Потому и сложное впечатление от любой книги, посвященной Донбасской войне – не расставлено еще все по полочкам, не совершилось еще все то, что должно было свершиться.

Но если говорить конкретно о книге Захара Прилепина…

С одной стороны, подкупает авторский запал в начале повествования. Вот строки из самого начала книги: «Мне было ужасно хорошо. Начиналась новая жизнь. Новая жизнь сулила новые открытия, новые встречи, смерть. Много всего» (с.14). Хороши эти строки! Новая жизнь, от которой ужасно хорошо и которая сулит смерть! Ведь самые главные откровения в жизни – это откровения смерти, как выразился русский философ С.Н. Булгаков. Война делает смерть ближе человеку, а перед лицом смерти можно не лукавить ни себе, ни другим, можно быть честным, можно любить и жертвовать. Все это и есть откровения смерти, они же откровения жизни и любви. Это прекрасно знают люди в Донбассе, спросите их – они вам скажут, что в 14-15 годах они не помнят, что они ели и пили, как существовали, но зато помнят, чем они жили, как они любили, жертвовали, помогали друг другу, спасали друг друга. Посреди войны, в обстоятельствах войны. Во время войны. Исключительно во время войны.

С другой стороны, не может не ковырнуть авторское разочарование во всей донбасской истории. На тех же первых страницах, чуть только читатель учувствовал, как это обычно бывает, свежесть начала повествования, как вдруг будто обухом по голове строки: «Кит теперь не знаю где, а Катасура убили (это автор рассказывает о бойцах своего батальона. – прим АКЛ); спросить не у кого. Батальона тоже нет, гостиницы нет, республики той, в запомнившемся, как на лучшем фото, виде, нет. Швейк один стоит, ледяной» (с.9). (Бравый солдат Швейк – это статуя рядом с гостиницей, где располагался батальон Прилепина).

Потому и сложное впечатление после прочтения книги. Впрочем, если ее будет читать человек, знакомый с темой Донбасской войны (а скорее всего именно такие люди и станут читать книгу, равнодушные же к Донбассу таковыми и останутся, для них все просто), то он встретит лишь то, что сам уже давно носит в себе: и разочарование, и надежду, и боль, и страх, и снова надежду, и снова боль… - в этом коктейле поди разбери все ингредиенты. Прилепин взялся разобрать.
А по пути, как и прилично русскому литератору, сделал немало интересных замечаний – и о войне, и обо всем, что ей сопутствовало. О персонажах, о целых направлениях в нашей современной России.

Например, хорошо сказано о русском рэпе в свете Донбасской войны. Вот Прилепин пишет: «Но в том и заключался парадокс, что все наши рэп-музыканты, косящие под гопарей или воистину ими являющиеся, подчеркивающие всяким своим жестом или самим своим небритым, медленно цедящим суровые слова, как бы всегда усталым видом природное, земное происхождение, - донбасских дорожек избежали. Эти пацаны жили ровно – и ровно обошли Донбасс сторонкой» (с.84). Это касается, однако, не только рэперов-гопарей, но и наших патриотических рэп-артистов, которые так искренне со сцены читали о боли за Россию, но когда у России случилась настоящая боль, то эти рэп-артисты так и продолжили говорить о боли за Россию, но туда, где больше всего болело, не поехали, даже едва обмолвились об этом. Почему? Прилепин дает ответ:

«...Для начала - тут стреляли. Кроме того, происходящее здесь слишком густо было замешано на патриотизме, а гопари - как вольный слепок с блатарей - государства не любят. Наконец, заезд в Донецк мешал мягкому вращению в шоу-бизе, где таких вещей не прощали, и могли вытолкнуть с палубы, на которую таких стараний стоило взобраться» (с.84).

Но о рэпе в книге – вскользь и мимолетно. Оно и правильно, поскольку и сам рэп оказался темой и скользкой, и мимолетной. Главная же цель книги, как о том и говорил сам автор, состояла в том, чтобы запечатлеть в памяти событие, имена, лица. Ведь действительно: мы помним из древней истории и имена и даты, а буквально о вчерашнем дне почти ничего не знаем: Чечня, Армяно-Азербайджанский конфликт, война в Южной Осетии – о чем там было вообще, кто там с кем воевал? Здесь, как выразился Прилепин, у нас бытие слабо пульсирует, у нас у всех – у всего поколения. И вот для того чтобы дать кардиограмму нашего бытия с 2014-го года – написалась эта книга.

Автор с любовью описывает всех, кто непосредственно или опосредованно принимал участие в войне за Донбасс. Здесь и лица ополченцев из батальона Прилепина, здесь первый Глава Республики Александр Захарченко, его советники, Эдуард Лимонов, Эмир Кустурица, Дима Хаски, Никита Михалков, «император» и т.д.

Вот, например, описание ополченца с позывным Граф: «Граф, думал я, глядя на него, был в детстве падкий на ласку, теплолюбивый, - и угодил к таким родителям. Господь с ним в какую-то свою игру забавлялся, лепил из белобрысого мальчугана что-то нужное себе» (с. 72). Нужен был Граф на войне, для войны, это понятно из повествования.

Вообще все происходящее, всю войну Прилепин то и дело перемещает из временного измерения в измерение вечности. Когда в книге рассказывается о планировавшемся наступлении на Киев, автор пишет, что он был «на легком, радостном, но свербящем психозе: как все пойдет?» (с.130). А вдруг колонну накроет артиллерия, например, и тогда всё, зря были все эти долгие сборы на войну… И тогда Прилепин раскрывает свое виденье всего происходящего: «На самом деле думал так: я ждал этого больше всего на свете, - Господи, дай досмотреть хотя бы первую серию. Если закрутится сюжет – я уже примерно знаю, чем закончится, я читал в исторических хрониках - … - Всё воспроизводилось, ломаясь в кривых зеркалах, из века в век. Но первую-то серию хотелось увидеть – самому; я и в Донецк переехал окончательно в одной тайной вере: что моя ничем не объяснимая удачливость, моя неубиваемость, моя неутомляемость, мои сорок тысяч ручных ангелов за спиной, - все это окажется тем смешным и малым вкладом в победу, которого до сих пор не хватало» (с.132).

Победа в войне у Прилепина обеспечивается не только количеством пушек (как думают обычно о войне, не правда ли), и даже не только нравственной правотой Донбасса по отношению к украинским карателям. Прилепин прекрасно понимает, что одними пушками войну не выиграть, будь у тебя их хоть сто тысяч (а у Республики сто тысяч не было и нет), и одной только нравственной правоты недостаточно тоже, увы. Поэтому он пытается найти еще какие-то иные, метафизические пути к победе. Через смерть, например. После смерти Захарченко (это центральное событие в книге, одно из центральных событий в Донбасской войне) Прилепин вспоминает историю об отце и сыне, которые угодили вместе в полынью, и отец, чтобы спасти сына, ухватил его за шиворот и с силой бросил его из ледяной воды, а сам после этого стремительно ушел по лед. Сын остался жить. «Отец выбросил сына силой своей смерти» (с.367) - заключает Прилепин, и пишет, что его собственный отец умер рано, потому что устал жить, но выбросил его самого вперед, вверх, опять же – «силой своей смерти». «Я всем существом надеялся, - пишет Захар, - что Захарченко, приняв смерть, - вырвет, выбросит из-подо льда свою республику, свой народ; иначе какой тогда смысл был во всем» (с.368). И действительно, был ли смысл во всем? В смерти Захарченко? В смертях других людей, бойцов, стариков и детей? У кого спросить? Или так и сверлить этим вопросом, как неубиваемым сверлом, всё вокруг: дерево, бетон, сталь, саму жизнь….

«Боль, которая здесь, - ее никто не учитывает, у этой боли нет цифрового эквивалента» (с.157). Так заключает Прилепин. Т.е. нет какой-то ясной моральной системы, которая возьмет и всё влегкую раскидает по своим местам, объяснит и оправдает всё зло, всю боль, все смерти, гробы и гробики; которая придет, как полицейский, в нашу жизнь, проведет расследование, составит акт - и обвинительный, и оправдательный. Да все виноваты, и так знаем. Но не всех оправдать можно, да и не все оправдания себя хотят. И быть может, что те, которые меньше всего хотят оправдываться, больше всего заслуживают оправдания.

В книге есть строчки, которые иного верующего могут шокировать. Это Прилепин цитирует песню рэпера Хаски: «Знай, в подъезде безопасно как у Господа во рту». «Я почему-то всегда пел эту строчку так: «…знай, в подъезде безопасно как у Господа в аду» - пишет автор, и пояснят: «Потому что - в аду безопасно, Господь присмотрит, это его епархия, он там за главного распорядителя – без его ведома ни один волос не упадет, внутренний орган не лопнет, глаз не выгорит» (с.85).

Почему в аду безопасно – все-таки непонятно. Ад – вроде как епархия сатаны, а не Господа. Господь спускался во ад, ну и всё, потом поднялся из ада. В аду – грешники, в аду сатана и страдания. В аду Бога нет. Так думают. Но здесь, судя по всему, у Прилепина сработала глубокая метафизическая интуиция, которую в двух словах не пояснишь. Но тем она и интереснее.

У христианского мистика Мейтера Экхарта в «Духовных проповедях» есть такая мысль насчет ада. В одной из своих проповедей, она называется «О сокровенной глубине», философ спрашивает: а что горит в аду? В аду, должны мы, по идее, ему ответить, горят грешники, грехи их горят и т.д. Но Экхарт по привычке отвечает: а вот и нет, в аду горят не грехи, в аду горит ничто. И далее Экхарт приводит такой пример, он любит примеры всякие, проповеди он ведь читал простому люду: «Возьми, - говорит Экхарт, - горящий уголь и положи его на мою руку. Если бы я сказал: уголь жжет мою руку, то я был бы несправедлив к нему. Если я должен определить, что собственно меня жжет, то это делает "ничто". Ибо в угле есть нечто, чего нет в моей руке. Если бы рука обладала всем тем, чем обладает и что дает уголь, она была бы вполне огненной природы. И бросили бы тогда на мою руку весь огонь, который когда-либо горел, он не причинил бы мне боли. Поэтому я утверждаю, что Бог и все те, что пребывают в блаженном созерцании Его, имеют нечто, чего не имеют отлученные от Бога. И единственно это "ничто" мучает пребывающие в аду души больше, чем своеволие или какой-либо огонь. Я говорю правду: поскольку ты захвачен этим "ничто", постольку ты несовершенен. Поэтому, если вы хотите быть совершенны, вы должны освободиться от всякого "ничто".

Удивительная мысль, не правда ли? Возьмем на себя смелость и продолжим ее, буквально на один шаг. Человек, оказавшийся "в аду", в действительности оказывается не где-то далеко от Бога (как можно оказаться далеко от Бога? Он везде!), но напротив – он оказывается пред Богом. И все его, человека грешного, страдания – именно от того, что он предстал пред Творцом. Но мучает его не Творец, мучает его то ничто, на месте которого должна была быть Божественна Благодать. Подобно тому, как при соприкосновении ладони с угольком человека мучает ничто, т.е. отсутствие в нем того, что присутствует в угольке, точно так же и при встрече с Божеством человека мучает ничто, т.е. отсутствие в нем того, что присутствует в Божестве, а именно отсутствие Благодати. Поэтому "Ад" – это и есть Бог. –

Некоторые не попадут в ад, а некоторые, наверное, попадут, но все они, все мы предстанем перед Творцом. И рядом с Ним найдем себя кто ад, кто рай.

Философский штрих к портрету Александра Захарченко


Сегодня год, как погиб Александр Захарченко, первый Глава Донецкой Народной Республики. Убили его подло, исподтишка, не будучи в силах одолеть в честном бою. Так всегда действует враг, потерявший честь и совесть – убивает бесчестно и бессовестно. Так убили Михаила Толстых «Гиви», Арсена Павлова «Моторолу». Так убивали многих других защитников Республики. Так, исподтишка, на расстоянии ракетного удара, убивали стариков, женщин, детей, стреляя по больницам и детским домам. Потом враг обмазывался ложью – в надежде, что она, как маска, скроет и обелит его лицо. Но лицо это, лицо современной Украины как государства-нации, лицо это – черно-красное, нацистское, отвратительное. Быть может, Украина когда-то отмоется от этого, но не при помощи лжи, а при помощи покаяния – тогда украинцы действительно заявят о себе как о нации, самостоятельной и рефлексирующей, а не марионеточной. Но не хотелось бы говорить в этот день траура о том, что из себя представляют сегодня украинцы и украинствующие. Хочется сказать пару слов о Захарченко, фигура которого предстает перед нами тем светлее, что блеснула она на фоне этих отвратительных красно-черных личин.

Один раз, когда я видел Захарченко вблизи, на расстоянии протянутой руки, я разглядел, кажется, одну важную вещь, которую считаю важным добавить к его портрету. Это может показаться банальным, но в банальностях часто скрыты вещи, над которым нам просто лень думать. Многие отмечали, что Захарченко был воином. Донбасская война не была его первой войной, как теперь стало известно. Он знал это дело, умел его делать. Потому он и стал главой воюющего государства. В этом и состояла, как я думаю, трагедия Александра Захарченко как человека: он был воином и желал продолжать войну, которая действительно требовала продолжения, но обстоятельства принудили его сменить статус воина на статус правителя.

По Платону, править государством должны философы (потому что только они могут отрешиться от частностей и увидеть общее, целую картину), а выбираются философы-правители из касты воинов-защитников. В Донецкой Республике все случилось по Платону: правитель был выбран из касты воинов-защитников. Причем напомню также, что до избрания Захарченко первым Республику фактически возглавил Александр Бородай, который по образованию был философом (философский факультет МГУ), причем из философской семьи: отец его философ Юрий Мефодьевич Бородай, автор известного трактата «Эротика, смерть, табу» (женой Ю.М. Бородая, кстати, была Пиама Павловна Гайденко, историк философии, которого не нужно представлять в философских кругах; родом она, кстати, из Донбасса).
Платоновский сценарий избрания правителя предполагал, что воин-защитник теперь от вопросов частного порядка (тактика и боевые задачи своего отдельного отряда) должен перейти решению вопросов целого государства, к управлению стратегией целой армии. Этот путь прошел Захарченко, не перестав быть воином. Саму свою должность Главы Республики, казалось, он воспринимал как своего рода послушание. Не зря ведь его тянуло на фронт. Вот он, Глава государства, сидит в окопе, пьет чай и дает интервью французскому телевидению. Рядом его советники, его солдаты. Рядом его враги. А Глава сидит, пьет чай и размышляет вслух о судьбах государства, и все его внимательно слушают. В камуфляже Батя выглядел увереннее, чем в костюме или даже в парадной форме. Или мы все (включая его) просто привыкли так его видеть.

На улицах Донецка еще при жизни Захарченко висели баннеры с его цитатами. Каждый раз приезжая в Донецк, я старался сфотографировать новые фразы на этих баннерах. Потом, когда я уже перебрался в Донецк совсем, приехавший в гости коллега-историк из Ростова сказал мне, что эти баннеры, наверное, всем уже надоели, фразы какие-то наивные, прямоугольные, пресные. Я так не считал ни тогда, ни теперь. Некоторые баннеры с фразами Захарченко еще висят на улицах Донецка. Каждый раз, проходя мимо них, я задумываюсь над теми словами, которые на них напечатаны. И ничего наивного не нахожу. Скорее наоборот.

Что может сказать глава воюющего государства? Притом государства молодого, государства, оказавшегося в невероятно сложной политической и экономической обстановке. Государства, к которому прикованы взгляды всего мира; за которым наблюдают с тревогой и надеждой. Каковы должны быть слова главы такого государства?

Я не предлагаю выстраивать из высказываний Захарченко этическую или политико-философскую систему, или реконструировать его мировоззрение, я просто предлагаю вглядеться в то, что рядом, в плакатные фразы, которые жители Донецка встречают каждый день (это касается, впрочем, не только жителей Донецка, но и всей России, для которой Донбасс сам по себе как большой плакат, на котором изображены картины героизма и жертвенности). Давайте просто попробуем вглядеться в «наив», в «банальность», в то, что стало для нас обыденностью и повседневностью. Быть может, под маской наива и повседневности таится что-то.

Вот несколько фраз с баннеров.

«В гражданской войне победит тот, кто будет руководствоваться нравственными принципами». - Это высказывание ведь совершенно платоническое. Платон описывает войну между греками, т.е. внутреннюю, или гражданскую войну, как несчастье и болезнь (в отличие от войны внешней, которая сама по себе норма для Платона). Философ указывает, что в такой войне неприемлемо руководствоваться теми же принципами, что в войне с другими народами (у Платона – с варварами). Если в войне с варварами цель – победить, покорить, подавить врага или уничтожить его, то в войне гражданской цель – добиться мира. Если в войне с варварами главная добродетель воина – это мужество, то в войне гражданской мужества недостаточно. Просто мужественным может быть и наемник. В гражданской же войне необходимо обладать, по Платону, «всей добродетелью в совокупности», т.е. обладать и мужеством, и справедливостью, и рассудительностью, поскольку главная цель не уничтожение врага, но примирение. В гражданский войнах, пишет Платон, запрещено брать противника в рабство, запрещено сжигать его поля и дома, запрещено расстреливать из ГРАДов больницы и детские дома… В гражданской войне, говорит Платон, необходимо руководствоваться нравственными принципами. Сильный правитель, который возглавляет воюющее государство, обязан применить эту военную этику, описанную Платоном. Что и сделал Захарченко, сформулировав как нельзя лучше нашу позицию – и по отношению к тем, кого обманули и внушили, что «никогда мы не будем братьями», и по отношению к тем, кто действительно нам не братья и кто в этой войне преследует цель не примириться, но уничтожить своего противника, т.е. устроить геноцид русского народа. В этом контексте Захарченко выразил простую вещь этой фразой: Донбасс в нравственном отношении уже победил, а Киевская хунта уже проиграла.

Другая фраза с баннеров: «Живи свободным, поступай по совести, относись ко всему справедливо». В этих словах присутствуют главнейшие этические категории: совесть, справедливость и свобода. Шопенгауэр, например, все добродетели сводил к двум главным: милосердию (совесть, прощение) и справедливости. Если первая - это сердечная добродетель, то вторая – рассудочная. Но никакая добродетель не может существовать без свободы. Поэтому – «Живи свободно», свободу употреби к жизни, чтобы мочь в жизни быть добродетельным. «Поступай по совести» - предельно простое правило, означающее, что необходимо свои поступки соизмерять с нравственным законом внутри себя. По совести – значит милосердно, значит – прощая: друзей, врагов, близких, дальних. Совесть полагается в мир, вносится в него, ибо без совести мир станет совсем неродным, жестоким и холодным, бессердечным и бессовестным. А вот справедливость как добродетель рассудочную, строгую, - справедливость примени к себе, потому как именно с самим собой следует быть строгим прежде всего. Строгость по отношению к другим без строгости к себе - вовсе не строгость, а избалованность. Как и прощение – если прощаешь только самого себя, а других никогда – уже не прощение, а малодушие. Этому можно противопоставить другую максиму: будь строг к себе, а другим прощай. Эта этическая максима требует свободного избрания себя, ее никому не навязать. Чтобы исполнять эту максиму (поступай по совести, относись ко всему справедливо) необходимо быть свободным человеком.

Вот еще одна простая цитата Захарченко с баннеров: «Мы любим нашу землю и готовы отдать за нее жизнь» - и тот, кто попытается едко ухмыльнуться / огрызнуться на эту фразу, тем самым лишь подпишется в том, как он далек от свободного и смелого отношения к действительности; банальность высказывания вовсе не есть банальность посыла. Наивность фразы чаще сочетается со смелостью говорящего, нежели с недальновидностью и простотой ума: надобно иметь смелость повторить наивные и банальные истины тогда, когда они повсеместно отрицаемы. Фраза «Мы любим свою землю и готовы отдать за нее жизнь» просто и гениально спрягает две вещи: любовь и смерть; мы готовы умереть за то, за что готовы жить, и подлинно жить мы готовы лишь для того, для чего готовы отдать нашу жизнь. Об этом хорошо высказался философ Иван Ильин (которого Захарченко читал): «Жить стоит только тем, за что стоит и умереть». Ну а теперь упрекните эти тексты с цитатами в наивности и банальности.

Эти цитаты, конечно, просты, и могут показаться наивными, но за видимой наивностью и простотой – целостность и масштаб смысла, если прочитывать наив в философской оптике. В конце концов, многие простые истины сегодня нуждаются в новой актуализации, потому что современное «сложное» сознание (оно сложно лишь потому, что сложны механизмы, при помощи которых им манипулируют) считает их слишком «простыми» для себя и с традиционной наивностью отбрасывает их. К этой актуализации способна, на мой взгляд, философия и прежде всего философия поступка, которая в нашу эпоху и есть подлинная философия. Такую философию поступка воплотил в себе Александр Владимирович Захарченко. Вечная память русскому герою.

"Мы любим нашу землю и готовы отдать за нее жизнь"

Продолжаю комментировать цитаты А.В. Захарченко, пока баннеры с улиц Донецка не сняли. Я уже говорил, что цитаты эти просты, и могут показаться наивными, но за видимой наивностью и простотой – целостность и масштаб смысла, если прочитывать наив в философской оптике. В конце концов, многие простые истины сегодня нуждаются в новой актуализации, потому что современное «сложное» сознание (оно сложно лишь потому, что сложны механизмы, при помощи которых им манипулируют) считает их слишком «простыми» для себя и с традиционной наивностью отбрасывает их. К этой актуализации способна, на мой взгляд, философия и прежде всего философия поступка, которая в нашу эпоху и есть подлинная философия. Вот простая фраза: «Мы любим нашу землю и готовы отдать за нее жизнь» - и тот, кто попытается едко ухмыльнуться / огрызнуться на эту фразу, тем самым лишь подпишется в том, как он далек от свободного и смелого отношения к действительности; банальность высказывания вовсе не есть банальность посыла. Наивность фразы чаще сочетается со смелостью говорящего, нежели с недальновидностью и простотой ума: надобно иметь смелость повторить наивные и банальные истины тогда, когда они повсеместно отрицаемы. Фраза «Мы любим свою землю и готовы отдать за нее жизнь» просто и гениально спрягает две вещи: любовь и смерть; мы готовы умереть за то, за что готовы жить, и подлинно жить мы готовы лишь для того, для чего готовы отдать нашу жизнь. Об этом хорошо высказался Иван Ильин (которого Захарченко читал): «Жить стоит только тем, за что стоит и умереть». Ну а теперь упрекните эти баннеры с цитатами а в наивности и банальности.

Умереть от счастья

Я не собирался в 17-ом году слушать рэп. Ну т.е. я вру, конечно. Собирался и собираюсь послушать альбомы друзей. Очень жду новый альбом от группы «Соль Земли», жду, что там будет нового у РИЧа, жду, что выкинет Дима Хаски, и еще очень жду альбом "Ева едет в Вавилон" от 25\17...

А 25/17 меж тем вместо Евы, или, правильнее, плюсом к ожидаемой Еве выпускает еще один альбом, "Умереть от счастья". Для меня альбом незапланированный, но тем более интересный своей внезапностью.
Слушаю, значит, я вчера альбом, ко мне подходит Лена и, послушав пару минут, объявляет, что, мол, не, ребята не те уже. И - понятное дело, что не те, но мы ведь все - не те уже. Об этом со времен Гераклита все знают, т.е. вот уже две с половиной тысячи лет. В одну реку не войти дважды, мы же все помним.

И кто-нибудь, может быть, ждал от 25/17 несколько иных тем, несколько иных слов и иных звуков, но, господа, художнику, как говорится, не прикажешь. Хочет заниматься этой темой - на то его свободная творческая воля. Другими темами будут заниматься другие. Идейный и тематический спектр в русском рэпе сегодня чрезвычайно разнообразен: тут вам и про внутренний космос споют, и про несчастную любовь, и про ганстеров, и про клубы и т.д. и т.п. Выбирайте, как говорится, что вам по душе. А если рэпер хочет нам поведать о ностальгии, то вы либо слушайте внимательно о ностальгии, либо, если не нравится тема, идите слушать другой рэп.

Другого рэпа у нас много.

Но – о новом альбоме 25/17.

Я не стал бы называть новый альбом самым мрачным, как это уже сделали некоторые журналисты. Творчество группы всегда было «мрачновато»: тут о смерти, о русской тьме, невыносимой русскости бытия... - и даже когда о любви, то всегда с трагедией, с горчинкой, с печалью (пусть иной раз и светлой); когда о прошлом - всегда с ностальгией. Я уже писал, что в действительности всякий альбом 25/17 – это песни о Любви и Смерти, потому что вся культура человечества об этих двух вещах, о Смерти и о Любви. И даже более о сСмерти, а Любовь здесь как желаемый ответ на смерть. Желаемый и постоянно оспариваемый, теряющийся…

И всё же новый альбом очень мрачен. Но, конечно, не всем он таковым покажется, ведь одно дело поговорить в песне со слушателем о смерти ("лови глубокий смысл - ты сдохнешь!"), так чтобы слушатель на секунду стряхнул с себя апофатическое табу на смерть, содрогнулся на секунду от представшей пред ним костлявой в первом лице, а в следующую секунду, когда песня окончится, уже успокаивал так, как мы всегда успокаиваем себя при мысли о своей смерти ("все умрут", или "смерть еще далеко" и т.д. и т.п.), -

и совсем другое дело душевно поговорить со слушателем о своей ностальгии, тем самым возбудив в нем его собственную ностальгию. В сети я уже встретил пару длинных постов от общих друзей, которые делятся тем, какую ностальгию вызвал у них новый альбом. Это все-таки людям намного ближе, чем разговор о смерти, который не бывает задушевным, как бы ты ни старался, в отличие от разговора о прошлом, пусть даже это прошлое у всех разное. В этом смысле новый альбом от 25/17 может показаться (!) даже более демократичным и доступным для слушателей…

Я бы, наверное, и сам понастольгировал, если бы у меня ностальгия не была перманентной и не таскалась бы со мной повсюду к компании прочих прекрасных дам (паранойя, депрессия, ипохондрия, ацидия и др.). Когда-то я написал, что ежели захочу покончить с собой, то я просто возьму и перечитаю все свои дневники от начала и до конца. Этого будет более чем достаточно, что умереть. Т.е. о чем это я? Да я о том, что тема прошлого, тема ностальгии – это тема страшная, смертельная. Ностальгия – это вовсе не то, отчего хочется приятно улыбнуться, мол, вон оно как было-то! Ностальгия – это то, отчего хочется застрелиться...

Короче, я о том, что альбом у 25/17 получился действительно страшный, и тут дело не в конкретных воспоминаниях Бледного, которые он транслирует в песнях, - в конце концов, у нас у всех в закромах памяти найдется пара страшных историй, у некоторых найдутся и пострашнее чем те, которые описаны в песнях, но дело не в этом. Дело в том, что память это вообще такая штука, которая всегда болит, о чем бы ты ни вспоминал. Даже самые светлые воспоминания иной раз вызывают горечь…

Но боюсь, что у 25/17 вновь может случиться дисконнект со слушателем. Людям все-таки ближе иная ностальгия, не та, от которой хочется заорать во весь голос или застрелиться, но та, которая румяно улыбается от воспоминания о былом, светлом, или такая, которая радуется при воспоминании о былом, темном – разуется о том, что теперь всё наконец хорошо.

Бледный, по ходу дела, сам подозревает, что так и будет. И вот в последнем треке страшный образ: «Ты лейтенант Рипли, я для тебя Чужой, мы в этот ад влипли - я убит был, но живой»

Вот еще хорошая строчка из последней песни, о том же дисконнекте:

«Вижу вопрос в твоих глазах – давай поговорим,
но нам с тобой понять друг друга не помогут словари!»

Показательно, что всё это высказывается в последнем куплете последнего трека альбома, причем предпоследний куплет оканчивается вполне себе хорошо, цитирую:

"Майор, послушай, да я все это выдумал!
Я писатель! Пушкин! мой хлеб обман
Пора заканчивать роман, я ставлю точку,
У меня все хорошо: жена, сын, дочка»

На таком хэппи-энде можно было бы и окончить альбом, задобрив еще и припевом от замечательного Лок-Дога (Александра Жвакина, Лочи). Но не тут-то было, и вот Бледный взрывает последний куплет (самый серьезный в альбоме, на мой взгляд, и самый сильный, собственно – единственный, от которого у меня пошли мурашки по коже – и от текста, и от звука, наконец):

А может быть я давным-давно где-то сдох?
И в голове моей узорами грибы и мох?
И на стенах в ноябре пишут «Бледный RIP»?
А это бедтрип червяка, что съел тот гриб?!

- и далее у Бледного вырываются как раз все те вещи, о которых я сказал выше: о дисконнекте, о ностальгии как вещи страшной и смертельной, убивающей.

И еще - об общем аде, в котором нет у нас у всех ни общего языка, ни общего направления, общего видения.

Ну и последние кричащие строки:

«Заскриньшоть мой пост, обсоси мой твит!
Я прокричу свой тост за тех, кто прям сейчас убит!»

(И, конечно же, все поймут эти слова по-своему).

Присоединяюсь к тосту - за тех, кто прямо сейчас убит, кто прямо сейчас погибает.

Понимайте, как знаете.

Ваш АЮ.

Умереть от счастья

Я не собирался в 17-ом году слушать рэп. Ну т.е. я вру, конечно. Собирался и собираюсь послушать альбомы друзей. Очень жду новый альбом от группы «Соль Земли», жду, что там будет нового у РИЧа, жду, что выкинет Дима Хаски, и еще очень жду альбом "Ева едет в Вавилон" от 25\17...

А 25/17 меж тем вместо Евы, или, правильнее, плюсом к ожидаемой Еве выпускает еще один альбом, "Умереть от счастья". Для меня альбом незапланированный, но тем более интересный своей внезапностью.
Слушаю, значит, я вчера альбом, ко мне подходит Лена и, послушав пару минут, объявляет, что, мол, не, ребята не те уже. И - понятное дело, что не те, но мы ведь все - не те уже. Об этом со времен Гераклита все знают, т.е. вот уже две с половиной тысячи лет. В одну реку не войти дважды, мы же все помним.

И кто-нибудь, может быть, ждал от 25/17 несколько иных тем, несколько иных слов и иных звуков, но, господа, художнику, как говорится, не прикажешь. Хочет заниматься этой темой - на то его свободная творческая воля. Другими темами будут заниматься другие. Идейный и тематический спектр в русском рэпе сегодня чрезвычайно разнообразен: тут вам и про внутренний космос споют, и про несчастную любовь, и про ганстеров, и про клубы и т.д. и т.п. Выбирайте, как говорится, что вам по душе. А если рэпер хочет нам поведать о ностальгии, то вы либо слушайте внимательно о ностальгии, либо, если не нравится тема, идите слушать другой рэп.

Другого рэпа у нас много.

Но – о новом альбоме 25/17.

Я не стал бы называть новый альбом самым мрачным, как это уже сделали некоторые журналисты. Творчество группы всегда было «мрачновато»: тут о смерти, о русской тьме, невыносимой русскости бытия... - и даже когда о любви, то всегда с трагедией, с горчинкой, с печалью (пусть иной раз и светлой); когда о прошлом - всегда с ностальгией. Я уже писал, что в действительности всякий альбом 25/17 – это песни о Любви и Смерти, потому что вся культура человечества об этих двух вещах, о Смерти и о Любви. И даже более о сСмерти, а Любовь здесь как желаемый ответ на смерть. Желаемый и постоянно оспариваемый, теряющийся…

И всё же новый альбом очень мрачен. Но, конечно, не всем он таковым покажется, ведь одно дело поговорить в песне со слушателем о смерти ("лови глубокий смысл - ты сдохнешь!"), так чтобы слушатель на секунду стряхнул с себя апофатическое табу на смерть, содрогнулся на секунду от представшей пред ним костлявой в первом лице, а в следующую секунду, когда песня окончится, уже успокаивал так, как мы всегда успокаиваем себя при мысли о своей смерти ("все умрут", или "смерть еще далеко" и т.д. и т.п.), -

и совсем другое дело душевно поговорить со слушателем о своей ностальгии, тем самым возбудив в нем его собственную ностальгию. В сети я уже встретил пару длинных постов от общих друзей, которые делятся тем, какую ностальгию вызвал у них новый альбом. Это все-таки людям намного ближе, чем разговор о смерти, который не бывает задушевным, как бы ты ни старался, в отличие от разговора о прошлом, пусть даже это прошлое у всех разное. В этом смысле новый альбом от 25/17 может показаться (!) даже более демократичным и доступным для слушателей…

Я бы, наверное, и сам понастольгировал, если бы у меня ностальгия не была перманентной и не таскалась бы со мной повсюду к компании прочих прекрасных дам (паранойя, депрессия, ипохондрия, ацидия и др.). Когда-то я написал, что ежели захочу покончить с собой, то я просто возьму и перечитаю все свои дневники от начала и до конца. Этого будет более чем достаточно, что умереть. Т.е. о чем это я? Да я о том, что тема прошлого, тема ностальгии – это тема страшная, смертельная. Ностальгия – это вовсе не то, отчего хочется приятно улыбнуться, мол, вон оно как было-то! Ностальгия – это то, отчего хочется застрелиться...

Короче, я о том, что альбом у 25/17 получился действительно страшный, и тут дело не в конкретных воспоминаниях Бледного, которые он транслирует в песнях, - в конце концов, у нас у всех в закромах памяти найдется пара страшных историй, у некоторых найдутся и пострашнее чем те, которые описаны в песнях, но дело не в этом. Дело в том, что память это вообще такая штука, которая всегда болит, о чем бы ты ни вспоминал. Даже самые светлые воспоминания иной раз вызывают горечь…

Но боюсь, что у 25/17 вновь может случиться дисконнект со слушателем. Людям все-таки ближе иная ностальгия, не та, от которой хочется заорать во весь голос или застрелиться, но та, которая румяно улыбается от воспоминания о былом, светлом, или такая, которая радуется при воспоминании о былом, темном – разуется о том, что теперь всё наконец хорошо.

Бледный, по ходу дела, сам подозревает, что так и будет. И вот в последнем треке страшный образ: «Ты лейтенант Рипли, я для тебя Чужой, мы в этот ад влипли - я убит был, но живой»

Вот еще хорошая строчка из последней песни, о том же дисконнекте:

«Вижу вопрос в твоих глазах – давай поговорим,
но нам с тобой понять друг друга не помогут словари!»

Показательно, что всё это высказывается в последнем куплете последнего трека альбома, причем предпоследний куплет оканчивается вполне себе хорошо, цитирую:

"Майор, послушай, да я все это выдумал!
Я писатель! Пушкин! мой хлеб обман
Пора заканчивать роман, я ставлю точку,
У меня все хорошо: жена, сын, дочка»

На таком хэппи-энде можно было бы и окончить альбом, задобрив еще и припевом от замечательного Лок-Дога (Александра Жвакина, Лочи). Но не тут-то было, и вот Бледный взрывает последний куплет (самый серьезный в альбоме, на мой взгляд, и самый сильный, собственно – единственный, от которого у меня пошли мурашки по коже – и от текста, и от звука, наконец):

А может быть я давным-давно где-то сдох?
И в голове моей узорами грибы и мох?
И на стенах в ноябре пишут «Бледный RIP»?
А это бедтрип червяка, что съел тот гриб?!

- и далее у Бледного вырываются как раз все те вещи, о которых я сказал выше: о дисконнекте, о ностальгии как вещи страшной и смертельной, убивающей.

И еще - об общем аде, в котором нет у нас у всех ни общего языка, ни общего направления, общего видения.

Ну и последние кричащие строки:

«Заскриньшоть мой пост, обсоси мой твит!
Я прокричу свой тост за тех, кто прям сейчас убит!»

(И, конечно же, все поймут эти слова по-своему).

Присоединяюсь к тосту - за тех, кто прямо сейчас убит, кто прямо сейчас погибает.

Понимайте, как знаете.

Ваш АЮ.

"Последняя повесть о потерянном рае"

В Топосе опубликовали мой рассказ, посвященный 500летию Иеронима Босха.

Вообще состояние сейчас такое, будто я не живу, а только наблюдаю за своею жизнью. Самое время повспоминать свои бэдтрипы и посвятить их Босху.

Ссыль: http://www.topos.ru/article/proza/poslednyaya-povest-o-poteryannom-rae

Восход

.

это солнце светит вечерне
эта память вместить не смогла
как повсюду открытая черни
затопила себя, измогла

иссушила, измучила верно
солнце грядки так сушит в зарю
красны маковки впилися в землю
зелень вскинув к небу свою

я устал, я устал безвозвратно
выдран с корнем и кинут в зной
я продукт безответный и странный
я храню свой иссушенный гной

мать земля не сыра, а пустынна
я бреду, страннопришлый и злой
тень моя – моя странность и сила
и страна моя странность и боль

странник странный в стране идиотов
беглый принц, белый царь дураков
староверских сибирских приходов
познаватель вольных хлебов

я – устал, Боже мой, отпусти же
дай не дай, бей не бей, а призри
я не сломан, не пал, не обижен
а забыт во хазарской степи

я тянусь языком к красной луже
красной крови своей голубой
ядовитой и глупой, замуче-
гореумозамученной

я погиб под Москвой и Берлином
под Луганском, Донецком, везде
сам собой, и врагов список длинный
не коснулся меня в той войне

я погиб под тобой, моя милая
под тобою, в тебе, о тебе
моё имя в том списке длинном
уходящих за край кораблей

я прочел его ночью бессонной,
как не следует - до конца
и в нем вижу я снова и снова
все свои и твои имена

ночь темна, а пустыня безмолвна,
как народ или Бог, как язык
холодна моя тень и огромна
в эту ночь лишь она говорит

лишь она меня кутает, нежит
кроет голову темью широт
шепчет: сердце больное - выдержит
наш последний прощальный восход

Исходный код

Посмотрел фильм "Исходный код" (вот ссыль: http://www.kinopoisk.ru/film/409295/)

А очень философский фильм. Там о том, что наука может сотворить такую технологию, благодаря которой она, сама того не сознавая, заденет самые потаенные струны нашего бытия.

В фильме создается машина, благодаря которой можно восстановить последние 8 минут памяти человека, который погиб. В эти последние восемь минут помещается мозг другого человека, для того чтобы выудить из этих последних восьми минут информацию, которая может пригодится при расследовании преступления или для предотвращаения террактов, например. Это не машина времени, не возвращение в прошлое, это только память, и поэтому здесь нельзя ничего поменять. Но эта технология каким-то таинственным образом задевает ту сторону нашей реальности, которая совершенно неподвластна науке, и прошлое меняется: бывшее становится небывшим. - И последние восемь минут жизни человека из памяти превращаются в реальную жизнь, которая продолжает длиться...

Посмотрите "Исходный код", советую.