Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

АКЛ

Андрей Юрьевич Коробов-Латынцев. Родился в 1989 году в городе Чите, это Забайкалье, Восточная Сибирь. В 2011 году окончил филологический факультет ЛГПУ, после чего поступил в аспирантуру на факультет философии и психологии ВГУ. В 2014 году защитил кандидатскую диссертацию по специальности 09.00.05 - Этика. Преподавал в Воронежском государственном университете, российском экономическом университете им. Г.В. Плеханова, Российском православном университете святого Иоанна Богослова. В данный момент живу и работаю в Донецке, русском городе-герое. Пишу статьи и книжки иногда, например такие "Швы" (Воронеж, 2013), "Философские очерки о русском рэпе" (Москва, 2016) и другие, еще не написанные. Вот коротко обо мне. Ну и хватит. Далее ты, читатель, сам. Удачи тебе. И не забывай о смерти.

АКЛ

Из Этики бесконечного поражения

«Одиночество – моя профессия» - писал Мераб Мамардашвили. Так и есть. Потому что все парадигмы человеческих связей ломаются на фигуре философа, отказываются работать в нормальном режиме. Даже и самая важная для философа, заданная еще Сократом и Платоном, Платоном и Аристотелем – парадигма «учитель – ученик», даже и она рано или поздно дает трещину. Ницше писал: горе тому учителю, чей ученик навечно остался учеником! И действительно, не всегда их двое, рано или поздно и от учителя необходимо уйти и остаться в своем одиночестве, учиться у своего одиночества. Пройти с ним путь длинною в несколько человеческих жизней и не встретить на этом пути ни одной человеческой души, отвыкнуть от человеческого, чтобы затем, вернувшись, обнаружить себя окруженным со всех сторон и начать битву. Открывать фронт за фронтом, наносить удар за ударом во все возможные стороны, сражаться на уже потерянных позициях, чтобы затем, израненным, отступить в свою заброшенную, оставленную всеми крепость.

Бердяев говорил о себе, что по духу своему он аристократ, сидящий в своем замке с поднятым мостом и отстреливающийся. В каком-то смысле это положение всякого философа. После скитаний и битв он оказывается в своей крепости, внутренней твердыне своего духа, осаждаемой извне врагами, которых он сам же и призвал, сам же и возмутил. Осада эта может длиться всю жизнь (Ницше).

Не исключено, что к тебе в крепость проберется редкий друг, чтобы вы с ним устроили пир во время чумы, распили бутылку вина на крепостных стенах, под гимны вражеских пушек. Или, быть может, в крепость заберется девушка из близлежащего поселка, - она убедила себя, что влюблена, и этой уверенности ей хватит на какое-то время, но потом она все равно удерет из твоей крепости, будто из маркиздесадовского замка. Она может спрыгнуть прямо с крепостной стены и разбиться, тогда осаждающие лишний раз убедятся в своей правоте и в необходимости скорее разрушить ненавистную крепость вместе с её чудовищным обитателем. А может, она схитрит и сбежит тайком в ночи, даже, быть может, она окажется коварной обманщицей и откроет на прощание главные ворота крепости…

А между тем за крепостным валом к осаде присоединяются писаки всех мастей, журналисты, врачи, даже художники и просто праздные зеваки. Все они хотят сделать репортаж о странном обитателе крепости, кто-то желает его залечить, помочь, а кто-то пришел за запах крови, кто-то уже приготовил кисть, чтобы запечатлеть долгожданную гибель обороняющегося. К ним нельзя выходить, как бы ни хотелось рассказать писакам о себе и своих мыслях, как бы ни хотелось залечить давнишние колотые и огнестрельные ранения. Всё это ловушка – только для того, чтобы выманить тебя из крепости.

Заряди мушкеты, наточи мечи и приготовь победные песни своего фиаско.

#этикабесконечногопоражения

На всякий случай...

Ищу работу, за которую потом платят деньги. Умею писать тексты, хорошие и всякие. Про Россию, смерть, философию и т.д. Умею читать лекции (о том же самом). Умею редактировать и корректировать тексты. Предполагаю, что умею также быть дворником (Платонов же был, так что хуле). В общем, много чего умею. Прошу обращаться.

(no subject)

Открываю новые рубежи в своей злости, новые рубежи мысли. Удержать бы их. 
За окном эта ненавистная красная пирамида, с одной стороны святилище пафоса, с другой корабль. Стены и время, в которых мне теперь жить целый год. 
Но они кончатся. Конечно, кончатся. Может быть, вместе с человеком, но все же окончатся...
Сейчас надобно приниматься перерабатывать диплом в статью. Еще бы найти время написать рецензию на Лёд 9 и на новый альбом Грота.  Странно, что время убегает от человека, очень странно, что оно над ним властвует.   Когда времени много и оно медленно тянется, так что его некуда девать, - тогда оно и властвует. Когда время убегает от человека - оно чувствует в нем Вечность.  Здесь залог нашей победы.

(no subject)

Генрих Бёйл на немецком, лавка в парке. Рассказ хотелось писать так, как Бродский писал свои стишки. Но манера изложения у сидящего на лавке сама противилась поверхностности и легкости. Он был тяжел, в самом своем весе слишком тяжел. Его что-то постоянно угнетало, утягивало. Вспомнилось вогнутое лицо Андрея Платонова, вспомнился замученный Флоренский. Вспомнился первый год в университете, преподаватели, первые пары, споры на экзаменах. Все вспоминалось и вспоминалось…Вспомнилось, как чудил на семинарах, как прогуливал пары¸ как один в пустом доме, укутавшись в плед, готовился к самой первой, зимней сессии. Вспомнилось, каким он был другим. Вспомнилась строчка из песни: «..где розги прожитого жгли мозг мой безбожно». Отчего-то даже память, причем именно память, не вызывала у него никаких светлых чувств. Слишком мало было каких-либо чувств в его жизни. Скрытность - скрытность во всем как хорошо усвоенный урок от Шопенгауэра, первого учителя юности. Раздражительный, болезненный, не привыкший ни к какому другому общению, кроме интеллектуального, - как же странно было то, что он все же сходился каким-то образом с людьми. Да и сходился ли?
Он вдруг осознал, что как был, так и остался чужд всему. Ничто его не затронуло так, чтобы он не мог без этого жить. Нет, было, конечно, было. Но ведь и прошло же. Хоть и проходило долго и больно, но и это прошло! И каким же это монстром надо быть, чтобы и это - прошло! Ну, год, два, иные и десятилетия целые страдают от несчастной любви, а здесь полтора года – и вот, ничего. Перечитывание дневников как искусственное средство вызвать боль – даже это не работало. А ведь раньше знал, что самый верный способ убить себя – это перечитать все свои дневники. Но и это его не убивало. Эту пустоту, которую мы называем душой человеческой, про которую батюшки говорят, что для неё не страшны космические катастрофы, 2012-ые года и падающие метеориты. Потому что вечная душа. Ага, как бы не так. Не слишком ли легко? Может, это вовсе не вечная твердыня, сотворенная Богом по образу и подобию, - однажды он подумал, - это какая-то бездна, ноющая, всасывающая в себя все кругом, не имеющая ни образа, ни подобия. Нигде. Ни в чем. Никогда. Впрочем, нет, все же, может, по образу и подобию, но и в самом Образе – в творце тогда есть эта пустота, это ничто-нигде-никогда. Только мы прикрываем её, эту пустоту. Песнями, романами, заботами, самыми всевозможными заботами, в том числе и «духовными», всей пресловутой культурой своей. И как бы не касаемся её, не видим. И нам хорошо до тех пор, пока мы не коснулись этой пустоты, пока она не пробила в нашем душевном благополучии неведомую червоточину, до которой даже коснуться нельзя, вообще ничего нельзя с ней сделать. Оттого и с болью этой ничего нельзя было сделать, ибо она сама была пустота и из пустоты. Боль и была пустота. Сама жизнь была пустота. Погрязшая в долгах пьяная нагарджуновская шуньята. Которая уже никому никогда не докажет, что она есть и что она свободна. Вся жизнь превратилась в карнавальную сцену в храме Миневры, куда случайно забрел Апостол Павел…
Сидящий на лавке в парке и подумать не мог, что все так будет. Что все случится именно так и именно там, где это случилось. Во времени и в пространстве. И что это случится по таким непреложным причинно-следственным законам, по такой несвободе. Что все это, таким образом, будет настолько пусто. Как он не хотел этой пустоты! Как у него болела невозможность настоящего! Страсть о возможном. О, он просто давился от всего этого. Его рвало всякими стихотворениями и злобными рассуждениями, спорами. Рвало записями в дневниках. Разговорами с друзьями, где он обязательно что-то доказывал. Он и доказывал что-либо только потому, что иначе умер бы со скуки. Он себе не верил. Не верил ни в свою скуку, ни в свою тоску. Даже в то, что умрет – не верил. Ни во что вообще не верил. Кое-что знал, но не мог об этом рассказать Как рассказать о пустоте? Или – как рассказать об этой тьме? Как её кому принести? Да и надо ли? Неужели они не спасутся без неё? Да конечно преспокойно спасутся! и будут счастливы, и непременно найдется какой-нибудь специально подготовленный или же по собственной инициативе вызвавшийся великий инквизитор, который это счастье им наладит по лучшему образу и по еще более лучшему подобию, которые лет сто назад описал какой-нибудь романист. А темнота останется им неведома, она останется Инквизитору, для него. Ну, пусть. Но сидящий на лавке не собирался (не мог) пойти к счастливым, это было слишком поздно, ибо он был уже ужален пустотой, однако и к Великим Инквизиторам он тоже идти не собирался. И вопрос, куда же идти, вновь встал перед ним с еще большей, чем раньше, силой…. Куда? К кому? С его-то темнотою… «Здравствуйте, я принес вам темноту!» Очень приятно. Странно это. Это безумно странно. До безумия. Писалось тяжело, будто клавиши на компьютере облили дегтем и он подзастыл на ней корочкой. Все разлеталось, он сам разлетался на бесконечное число частичек по бесконечно пустому и отчужденному пространству. В пустоту. Ничем ничто не удерживалось. Ни убеждениями, ни отказом от них, ни молитвой, ни причастием. Ничем.